E’ fuor di dubbio. Il Natale in Russia non ha mai avuto lo stesso peso come in Occidente. La Pasqua assurge a ruolo dominante nella tradizione e nella manifestazione di fede del popolo russo; anche in epoca sovietica, nel giorno di Pasqua, si sentiva riecheggiare, magari in sordina, indipendentemente dalla fede delle labbra che lo pronunciavano, il saluto: Христос воскрес! (Cristo e risorto!)  .
Nel campo specifico dell’arte e della cultura e stata sempre la Pasqua a trovare piu espressione diretta o indiretta nelle opere degli scrittori. Basti pensare nel campo della poesia a molti versi di Pasternak (che pure ha scritto la nota Stella di Natale). Iosif Brodkkij costituisce in questo senso una variante alla norma. Il poeta infatti era uso ogni anno scrivere dei versi dedicati al Natale.
Vi presentiamo qui di seguito due di queste composizioni: Romanza di Natale e Laguna. La prima del 1962 ha come sfondo Mosca, l’altra del 1973 Venezia. Due città che entrambe “nuotano” verso il Natale: Mosca in una “angoscia inesplicabile” e Venezia in un “mare angustiato dalla carta nel corpo”.


Due città cosi apparentemente e sostanzialmente diverse, accomunate da una festa, il Natale il cui annuncio gioioso si tinge di visibili tristezze e palpabili dolori: sullo sfondo ancora una volta sembra far capolino la Pasqua, la gioia provata dalla Passione.

Russianecho, 30/12/2002

 

 


ROMANZA DI NATALE

A Evgenij Rejn, con affetto.



Nuota via nell'angoscia inesplicabile

dei Giardini Alexandr,

notturna navicella inestinguibile,

dentro il tormento dei mattoni, a notte,

un lampione insocievole,

come una rosa gialla, sulla testa

dei suoi amanti, ai piedi dei passanti.

 

 

Nuota via nell'angoscia inesplicabile

un coro d'api d'ebbri e di sonnambuli.

Nella notte di Mosca uno straniero

scatta una foto tristemente, imbocca

l'Ordynka un taxi pieno di malati,

e i morti sono fermi in un abbraccio

con i vecchi villini.

 

 

 

Nuota via nell'angoscia inesplicabile

nella città un cantante malinconico,

sta presso una bottega di petrolio

un portinaio tondo in viso e triste,

per una scialba strada va di fretta

l'amante vecchio e bello.

Ed un corteo nuziale a mezzanotte

nuota via nell'angoscia inesplicabile.



E nuota via nel buio oltre Moscova

nella sciagura un bagnante casuale,

erra un accento ebraico

sopra una scala gialla malinconica,

e dall'amore all'amarezza, verso

il Nuovo Anno, verso la domenica,

nuota via una beltà professionista

che spiegare non sa la propria angoscia.



Nuota la fredda sera via dagli occhi,

nella vettura remano i ghiaccioli,

un vento gelido, un vento pallido

s'appiccica alle mani rosse, e scorre

il miele delle luci della sera,

e va un odore dolce di halvah,

regge una torta scura sulla testa

la notte di Natale.



Nel mare cittadino il tuo Anno Nuovo

nuota via nell'angoscia inesplicabile

su un'onda cupo-azzurra,

come la vita riprendesse, come

fossero per venire luce e gloria,

un giorno lieto, pane a volontà,

come fosse per oscillare a destra,

dopo aver spendolato

a sinistra, la vita.



1962




РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС

Евгению Рейну, с любовью.



Плывет в тоске необъяснимой

Среди кирпичного надсада

Ночной кораблик негасимый

Из Александровского сада,

Ночной фонарик нелюдимый,

На розу желтую похожий,

над головой своих любимых,

у ног прохожих.



Плывет в тоске необъяснимой

Пчелиный хор сомнабул, пьяниц.

В ночной столице фотоснимок

Печально сделал иностранец,

И выезжает на Ордынку

Такси с больными седоками,

И мертвецы стоят в обнимку

С особняками.



Плывет в тоске необъяснимой

Певец печальный по столице,

Стоит у лавки керосинной

Печальный дворник круглолицый,

Спешит по улице невзрачной

Любовник старый и красивый.

Полночный поезд новобрачный

Плывет в тоске необъяснимой.



Плывет во мгле замоскворецкой

Пловец в несчастие случайный,

Блуждает выговор еврейский

По желтой лестнице печальной,

И от любви до невеселья

Под Новый Год, под воскресенье,

Плывет красотка записная,

своей тоски не объясняя.



Плывет в глазах холодный вечер,

Дрожат снежинки на вагоне,

Морозный ветер, бледный ветер

Обтянет красные ладони,

И льется мед огней вечерних

И пахнет сладкою халвою,

Ночной пирог несет сочельник

Над головою.



Твой Новый Год по темно-синей

Волне средь моря городского

Плывет в тоске необъяснимой,

Как будто жизнь начнется снова,

как будто будет свет и слава,

Удачный день и вдоволь хлеба,

Как будто жизнь качнется вправо,

Качнувшись влево.



1962

 





LAGUNA



Nella hall tre vecchiette lavorano a maglia

dentro profonde poltrone discorrono

della Crocifissione.

La pensione "Accademia", come il mondo intero,

nuota verso il Natale

sull'onda di un brusio televisivo.

Ficcando il libro mastro sotto il braccio,

gira la porta a ruota l'impiegato.

 


II

Sulla scaletta sale un pensionato a bordo

della sua camera, con una grappa in tasca,

uomo in impermeabile, un nessuno,

che ha perduto memoria, patria, figlio;

se mai qualcuno piange su di lui,

piange sulla sua gobba

in qualche bosco un trèmolo.



III

E, come un tintinnio di servizi da tè,

si sente il suono delle chiese veneziane

in una scatola di vite casuali.

Il polipo di bronzo d'una lampada

nel treillage, carico d'erbe lacustri,

lecca panchine umide, rigonfie

di lacrime, carezze, sogni sporchi.



IV

Riempie il Canale a notte l'Adriatico

con il vento dell'est, come una vasca, dondola

le barche come cune con un mantice;

al mio giaciglio greppia sta di notte

il Pesce, non il Bue,

e la Stella del Mare, mentre dormi,

smuove la tenda alla finestra coi suoi raggi.


V

Così dunque vivremo,

versando l'acqua morta e vitrea della brocca

sulla fiamma bagnata della grappa

e tagliando la scàrdova, non l'oca,

affinché ci satolli

il tuo antenato teleosteo, o Salvatore,

nella notte d'inverno

in un paese umido.


VI

Natale senza neve, palle, abete,

sopra un mare, angustiato

dalla carta nel corpo; lasciato sul fondo

la valva di un mollusco, con il volto

celato, incantando col gioco della schiena,

esce dall'onde il Tempo,

cambiando la lancetta della torre,

e solamente quella.



VII

Città che affondi, dove

la ragione più salda si tramuta

d'un tratto in occhio umido, dove il fratello

delle sfingi del Nord, leone alato e colto,

non grida "con chi stai?", chiudendo il libro,

felice d'annegare

dentro lo sciabordìo di mille specchi.



VIII

Contro marce palafitte batte una gondola.

Il suono nega se stesso e l'udito

e le parole. E la Grande Potenza, dove

si protendono braccia, come una pineta,

a un demone meschino (ma rapace)

e nella bocca si gela la bava.



IX

Ritirando le unghie, incroceremo

la zampa destra, piegata nel gomito,

con la sinistra: ed otterremo un gesto

simile ad un martello in una falce.

Lo mostreremo, come il diavolo a Soloch,

arditamente all'epoca,

che ha acquistato l'immagine d'un brutto sogno.





X

Il corpo nell'impermeabile abitabili

rende le sfere dove

non c'è futuro per Sofia, Speranza, Fede

e Amore, ma dov'è sempre un presente,

per quanto amaro sia

il sapore dei baci ebrei e goy

e di questa città, ove il piede traccia



XI

non lascia, come sulla superficie

liquida, dietro a sé ogni spazio, preso in cifre,

a zero riducendo,

una barca non lascia tracce fonde

sopra le piazze larghe,

come la "a" in "addio", e sulle calli strette,

come la "o" in "amore".



XII

Colonne, intagli, cuspidi,

profili d'archi, ponti, palazzi. Lo sguardo

alza: vedrai sorridere il leone

sopra una torre, abbracciata dal vento,

come da un abito, solida come l'erba

fuori dal campo arato.

Invece del ruggito, la cinta del tempo.


XIII

Notte a San Marco. Un passante dal viso vizzo,

nel buio comparabile a un anello

tolto da un dito anonimo, smangiandosi

le unghie, guarda; avvolto dalla quiete,

quel "nulla", dentro cui può soffermarsi

non la pupilla, ma solo la mente.



XIV

Là, oltre il niente, dietro il suo confine

- nero, incolore, forse bianco - c'è

una cosa, un oggetto. Un corpo, forse.

Nell'età dell'attrito la velocità

della luce è la velocità della vista:

anche quando la luce non c'è più.


1973

Л А Г У Н А



Три старухи с вязаньем в глубоких креслах

Толкуют в холле о муках крестных:

Пансион «Аккадемиа» вместе со

Всей вселенной плывет к Рождеству под рокот

Телевизора; сунув гроссбух под локоть,

Клерк поворачивает колесо.





II

И восходит в свой номер на борт по трапу

Постоялец, несущий в кармане граппу,

Совершенный никто, человек в плаще,

Потерявший память, отчизну, сына;

По горбу его плачет в лесах осина,

Если кто-то плачет о нем вообще.





III

Венецийских церквей, как сервизов чайных,

Слышан звон в коробке из-под случайных

Жизней. Бронзовый осьминог

Люстры в трельяже, заросшем ряской,

Дижет набрякший слузами, лаской,

Грязными снами сырой станок.





IV

Адриатика ночью восточным ветром

Канал наполняет, как ванну, с верхом,

Лодки качает, как люльки; фиш,

А не вол в изголовьи стоит ночами,

И звезда морская в окне лучами

Штору шевелит, покуда спишь.





V

Так и будем жить, заливая мертвой

Водой стеклянной графина мокрый

Пламень граппы, кромсая леща, а не

Птицу-гуся, чтобы нас насытил

Предок хордовый Твой, Спаситель,

Зимней ночью в сырой стране.




VI

Рождество без снега, шаров и ели

У моря, стесненного картой в теле;

Створку моллюска пустив ко дну,

Пряча лицо, но спиной пленяя,

время выходит из воли, меняя

стрелку на башне – ее одну,







VII

Тонущий город, где твердый разум

Внезапно становится мокрым глазом,

Где сфинксов северных южный брат,

Знающий грамоте лев крылатый,

Книгу захлопнув, не крикнет -  «ратуй!»

В плеске щеркал захлебнуться рад.

 

 

VIII

Гондолу бьет о гнилые сваи,

Звук отрицает себя, слова и

Слух: а также державу ту,

Где руки тянуться хвойным лесом

Перед мелким, но хищным лесом

И слюну лудунит во ртую




Скрестим же с левой, вобравшей когти,

Правую лапу, согнувши в локте:

Жест получим, похожий на

Молот в серпе – и как чорт Солохе,

Храбро покажем его эпохе,

Принявшей образ дурного сна.







X

Тело в плаще обхивает сферы,

Где у Софии, Надежды, Веры

И Любви нет грядущего, но всегда

Есть настоящее, сколь бы горек

Не был вкус поцелуев эбре и гоек,

И города, где стопа следа





XI

Не оставляет, как челн на глади

Водной, любое пространство сзади,

Взятое в цифрах, сводя к нулю,

Не оставляет следов глубоких

На прощадях, как «прощай», широких,

В улицах узких, как звук «люблю».



XII

Шпили, колонны, резьба, лепнина

Арок, мостов и дворцов; взгляни на

Верх: увидишь улыбку льва

На охваченной ветром, как платьем, башне,

Несокрушимой, как злак вне пашни,

С поясом времени вместо рва.




XIII

Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым

Лицом, сравнимым во тьме со снятым

С безымянного пальца кольцом, грызя,

Ноготь, смотрит, объят покоем,

В то «никуда», задержаться в коем

Мысли можно, зрачку – нельзя.



XIV

Там, где нигде, за его передло

-  черным, бесцветным, возможно, белым –

есть какая-то вещь, предмет.

Может быть, тело. В эпоху тренья

Скорость света есть скорость зренья;

Даже тогда, когда свети нет.

1973